Ежемесячный журнал путешествий по Уралу, приключений, истории, краеведения и научной фантастики. Издается с 1935 года.

Солнце шпарило сквозь стекло прямо в затылок пионеру Саше Краснову. Может быть, далёкое светило знало тайну, которую Саша хранил пуще близоруких глаз. Тогда правильно, пусть жжёт голову, пусть, заслужил! Саша вздохнул, но не стал нагибаться или придвигать стул к парте. И даже звонок с урока не сразу сдвинул покорного страдальца с места.

— В понедельник в парадной форме. Все помнят? — классная силилась перекричать шум хлопающих учебников и щёлкающих замков.

— Да! Помним! — нестройным хором отозвался класс.

Вы начали читать конкурсный рассказ. В конце произведения обязательно поставьте ему оценку!посмотреть условия конкурса

Саша с удовольствием остался бы сидеть под беспощадным лучом, лишь бы продлить субботу, уроки, вот эту самую минуту. Лишь бы не двигалось время дальше, не приближалось нечто. Такое тягостное предчувствие иногда возникало у Краснова перед долгой и тяжёлой болезнью.

Из школы Саша шёл один и радовался этому, насколько мог радоваться в своём положении. Дело в том, что Краснов перестал быть пионером, но никто кроме него самого об этом не знал. Саша притворялся, нося символы, соблюдая ритуалы пионерии, но уже год как его огонь погас. Сначала было страшно: Краснов ждал, что из пионеров его исключат. А потом стало тоскливо: никто не заметил, что в нём не осталось даже маленького уголька, даже искорки. Никто не заметил. И тогда Саша понял то, о чём раньше смутно догадывался. Лишь он один и видит внутренний огонь человека, а для других это не более чем метафора. Без огня и красный галстук превращался в простой кусок материи, и отрядные песни звучали фальшиво, и сам Саша становился ненастоящим. «Ненастоящий пионер» — так он и думал о себе.

Путь домой лежал мимо детского сада «Внучата Ильича», и Краснов в который раз вспомнил, как хорошо всё начиналось. Саше тогда было года четыре, он ходил в этот сад и терпеть не мог манную кашу, воспитательницу со сложным именем Фиолетониколаевна и ремешки на сандалиях — всё, чего не было дома и было в саду.

Их группу вели по широкому коридору на занятия музыкой, мягкий жёлтый свет лился сквозь огромные окна и зажигал красные звёзды на стене коридора. Звёзды эти были нарисованы в полный детский рост, и Саша, повинуясь внезапному порыву, подбежал к звезде, прижался лбом к верхнему лучу, ладошки раскинул по сторонам, и так ему стало тепло у этой бетонной стены, и так он горько плакал, когда нянечка отрывала его и тащила вслед группе! А когда все расселись на стульчики в зале, Саша поднял заплаканные глаза на стену и увидел знакомое лицо, улыбающиеся глаза в добрых морщинках. И понял, что не надо плакать, вот ведь дедушка Ленин рядом, и звёзды, и красные флажки. И сам Саша — Краснов.

Дома он принялся рисовать.

— Что это, Сашенька? — спросила мама.

— Дедушка.

— Дед Ваня или дед Женя?

— Это другой мой дедушка.

— Какой же?

— Ленин.

Мама принялась тогда объяснять, что Ленин, конечно, дедушка, но не родной, а общий дедушка всех советских детей. Но Саша не поверил.

С тех пор Краснов никому не рассказывал, что видит красный огонь в людях, на картинах, что языки пламени взвиваются ввысь, когда звучит гимн. И самое главное, Саша молчал о дедушке. Владимир Ильич был жив, для Краснова это не подлежало сомнению. Но теперь… теперь вот уж год, как Саша не видел Ленина и не говорил с ним.

Что же Краснов делал не так? Почему огонь покинул его, истлел в груди?

Размышления прервал окрик.

— Краснов!

Саша обернулся. Его догоняла Лена Зайкина.

— Краснов, — Лена ничуть не запыхалась, — мне надо с тобой серьёзно поговорить. По личному вопросу.

Саша остановился и поправил очки. Он не стал спрашивать, почему нельзя было поговорить в школе. Там они с Леной «не замечали» друг друга. Она училась классом старше, носила золотой значок ГТО, была отличницей и активисткой. А он притворялся пионером и старался держаться в тени.

— Ты почему не приходишь на стадион? — требовательно спросила Зайкина.

Саша присмотрелся — огонь Лены горел ровно, делая мысли и дела чистыми. Галстук лежал на плечах красиво, и сама Лена была красивой.

— Ну что ты молчишь? Я тебя обидела чем-то? — заволновалась она.

— Нет. Ну просто ты же выиграла соревнования, чего мне теперь ходить… — промямлил Саша.

— Я думала, ты дружить хотел, ухаживал так, — Зайкина растерялась. — А ты что, ради меня? Чтобы я смогла обогнать Петрушину?

Краснов кивнул.

Лена помолчала, потом произнесла задумчиво:

— Ну пока, Краснов.

И убежала, не дожидаясь ответа.

Саша проводил её взглядом. Теперь у Лены точно всё будет в порядке. Такое пламя не может угаснуть. А ведь зимой, за несколько месяцев до соревнований по бегу, школьная чемпионка Зайкина рисковала не только проиграть Петрушиной, известной на всю область, но и вообще прийти к финишу последней. У Лены случилась любовь, крепкая и безответная. Тренировки Зайкина пропускала, время проводила в кафе-мороженом, заедая неразделённые чувства сладостями. Но это Краснов выяснил позже. Сначала он заметил, что галстук у Лены сбит на сторону, пионерский значок не блестит, а всё потому, что огонь в груди девушки бледнеет и мерцает.

И Краснов стал звонить Зайкиной. Каждый день. В шесть утра. Лена ругалась спросонья, бросала трубку. Тогда Краснов стал заходить за ней, хоть для этого ему и приходилось вставать в половину шестого. Выставить молодого человека из квартиры не получилось: он заявил родителям Лены, что дружина поручила ему помогать в тренировках лучшей бегунье школы. Так они и бегали вместе всю зиму и весну по подмороженным дорожкам стадиона. Тогда Краснову казалось даже, что вот-вот и его огонь зажжётся вновь… А потом Лена Зайкина заняла первое место. Тренировки она продолжала, но Саша чувствовал, что его работа закончена, и больше за Леной не заходил.

Краснов решил пройти к дому через пустырь. Он не хотел никого встречать. Добраться до дома, лечь, спокойно подумать в одиночестве — вот всё, что Краснову было нужно. На середине пустыря все мысли разом вылетели из головы. Из-за куч песка разномастной толпой с ликующими криками высыпали мальчишки. И почти одновременно за теми же кучами раздался взрыв.

К Саше подлетел Чумаков:

— Краснов, ты куда чешешь? Айда с нами! У меня ещё селитры во сколько!

Саша невольно улыбнулся. Чумаков был ходячим парадоксом. Почти по всем предметам он перебивался с двойки на тройку, потупив голову, сносил выговоры на отрядных сборах, и огонь его будто задувало ветром. Но стоило двоечнику оказаться на футбольном поле, на стройке, в гаражах, — и пламя его рвалось из груди, горящими брызгами осыпая тех, кто был рядом.

— Мне домой… Заболел я, — Краснов почти не соврал, чувствовал он себя действительно препогано.

Чумаков пошёл рядом, отмахиваясь от мальчишек. Когда Саша взял его на буксир и стал подтягивать по математике и физике, Чумаков посчитал себя обязанным помогать странноватому очкарику чем мог. Заварил раму на Сашином велосипеде, провёл в секретную секцию карате в одном из подвалов на окраине. И даже когда в школе играли в сифу, двоечник вставал возле Сашиной парты и перехватывал меловую тряпку, потому что знал: Краснов в своей рассеянности проходит сифаком весь день, а Чумакову этого не хотелось. Однажды в тряпку кто-то завернул металлический шар из кабинета геометрии, и Чумаков отбил его запястьем. Теперь двоечник наслаждался законным больничным.

— Ну ты это, выздоравливай. В воскресенье Гойко Митич в «Ударнике». Приходи на дневной, проведу.

Саша пожал протянутый гипс, и Чумаков на радость мальчишкам умчался назад к песчаным «барханам».

Во дворе за деревянным столом пенсионеры играли в шашки. Пламя пожилых, но всё ещё сильных, уверенных, спокойных сливалось в ровный, большой и красивый костёр. В стороне стайка ребят сгрудилась на вытоптанном пятачке: шла ожесточённая схватка с ножами за землю. Мальчишеский огонь сыпал трескучими искрами, взвивался непослушными языками и вновь затаивался. Саша присоединился бы к игре в ножички, если бы не глухая тоскливая пустота внутри, которая с каждым шагом к подъезду перерастала в тревогу. Краснов поднимался на второй этаж медленно, ноги нехотя и тяжело преодолевали ступени лестницы. На пролёте первого этажа Саша остановился. Из-за двери дяди Коли звучала песня Высоцкого «Если друг оказался вдруг». Потом всё стихло, и Саша подумал, что ему почудилась музыка: дядя Коля возвращался с завода не раньше семи, как и Краснов-старший.

У своей двери Саша увидел друга. Именно друга, но не товарища. Вот странно, промелькнуло в голове у Саши, но додумать он не успел.

— А я попрощаться, — сказал друг.

И Краснову стало понятно, что же его угнетало. Саша предчувствовал эту минуту и оттягивал её приближение. Ведь друг уходил навсегда.

Саша принялся молча рыться в портфеле в поисках ключа.

— Когда уезжаешь? — только и смог спросить он.

— Завтра. Да под ковриком же лежит, открывай уже. Поговорить надо.

Запасной ключ действительно лежал под ковриком. Саша отпер дверь, и ребята вошли в квартиру. Друг привычным шагом прошёл на кухню, пробормотав:

— Все хранят ключ под ковриком, а днём и вовсе двери не запирают. Блин, до сих пор не могу привыкнуть.

Он достал из холодильника две бутылки кефира, ловко ткнул по крышечкам, сполоснул два зелёных кругляшка фольги, обтряс и убрал в карман.

— Скажи, ты помнишь, что обещал мне год назад? — по-деловому спросил друг, протягивая Саше кефир.

Краснов помнил.

Год назад, после Дня Победы, Саша пил газировку из автомата на улице. А рядом с ним стоял незнакомый ровесник и во все глаза следил за каждым движением Краснова. Саша решил, что парень хочет пить, а попросить копейку стыдится. Краснов наполнил ещё один стакан и протянул пареньку.

— На, держи.

Тот отпрянул и заозирался. Перегрелся, бедняга, решил тогда Краснов. На незнакомце был джинсовый костюм, красивый, наверное, из «Берёзки», а солнце грело уже совсем по-летнему.

Парень явно решал, брать стакан, или лучше дать дёру. Сглотнув, протянул дрожащую руку и взял. Он смотрел на газировку как на чудо. Точно перегрелся, подумал Саша и набрал ещё воды. Так они стояли и пили, потом Краснов провёл рукой по горлу: напился, мол, до отказа. А паренёк внезапно спросил:

— Ты меня правда видишь?

Тут пришла очередь Краснова растеряться, но парень перевёл всё в шутку. Рассмеялся, правда, с некоторой натугой, и протянул руку:

— Святополк.

— Саша, — Краснов пожал руку и почувствовал себя дураком.

«Розыгрыш», — нашёл он здравое объяснение и собрался было уйти. Но тут к автоматам подбежал водитель трамвая, вставшего на остановке. Верзила сбил Святополка с ног, торопливо кинул монетку в автомат, залпом выпил стакан и умчался к своему трамваю. «Ещё и с сиропом взял, вот гад», — подумал Краснов, помогая подняться ошалевшему ровеснику. Ребята пошли прочь от злополучной газировки. Прохожие продолжали толкать Святополка, наступать ему на ноги. Тогда Саша утянул паренька в сторону и повёл дворами. Оказалось, тому надо было как раз в соседний с Сашиным дом.

Во дворе девчонки прыгали в резиночки, среди них Майя и Гульнара — подружки-болтушки из параллельного класса. Но даже эти не взглянули на нового знакомого Саши, и тогда Краснов понял, что Святополка, наверное, действительно так зовут, и никакой это не розыгрыш. И, похоже, его никто не видит, кроме Саши. Когда родители называют детей Акакиями, Святополками, Тракторами, их вечно забивают, и в прямом, и в переносном смысле. А потом дети становятся невидимками. Такую связь между удивительным именем и незаметностью Краснов счёл вполне возможной.

Саша проводил паренька до квартиры. Зашёл внутрь. Вокруг громоздились коробки, мебель была прикрыта простынями, Саша начал чихать от пыли.

— Слушай, будь другом, — сказал тогда Святополк, — не говори обо мне ни с кем. Я тут временно и без предков. Ну ты понял…

Саша кивнул, хотя ничего и не понял. Но его попросили быть другом, почему же не стать им?

Ребята проговорили тогда до самого вечера. Краснов сделал вывод, что Святополк издалека. Может, сбежал из дома. Может, потерял память. О себе старается не говорить ничего, хотя часто повторяет «а вот у нас…» и рассказывает небылицы.

На прощание Саша сказал:

— Если помощь нужна, ты обращайся, не тушуйся.

— Спасибо. Мне понадобится помощь, но потом. Я скажу.

И вот теперь Святополк, в ослепительно белой футболке и таких же кроссовках, уже не смущавшийся, просил:

— Сегодня мне нужна будет твоя помощь, Саш. Мне надо увезти с собой кое-что.

— Что же? Если надо, я помогу и чемоданы на вокзал дотащить, ты говори.

— Да вещь одна. У вас таких полно. А у нас это редкость, бешеных денег стоит. Мне очень нужно.

Краснов почуял неладное. Вернее, неладно было уже давно, но сейчас воздух будто наэлектризовался, скажи не то слово, — вспыхнет.

— Так что же это? — медленно, нереально проговорил Краснов.

— Знамя вашей дружины, — ответил Святополк так же медленно.

И всё вокруг взорвалось. В глазах у Саши потемнело, затуманилось, он отключился и вспомнил все странности, которыми удивлял его друг за этот год.

У Святополка была одежда с заграничными этикетками, часы, каких Саша никогда не встречал. Форму, галстук и пионерский значок Краснов на Святополке ни разу не видел. Новый друг общался с ним один на один, сторонился людных мест. Часто после школы он приходил к Саше и с жадностью ел домашний обед.

Однажды Святополк пожаловался на больной зуб и спросил:

— Где у вас хорошо лечат? И сколько стоит, а?

— Везде хорошо. И бесплатно. Может, ты всё-таки с Луны свалился?

— Да это я от боли. Боль, знаешь ли, дикая.

В другой раз Святополк огорошил Сашу вопросом о каком-то пульте от телевизора. Краснов показал, как поворачивать ручку «Рекорда» плоскогубцами, а Святополк поведал очередную байку о том, что «у них» телевизоры управляются нажатием кнопок на пульте. Сидишь на диване, а каналы переключаешь на расстоянии. Фантазёр, подумал тогда Краснов.

Святополк собирал сувениры. Игрушечный ЗИЛ, проездные билеты на автобус, статуэтка олимпийского Мишки, книги, значки — всё вызывало у него восторг и бережно отправлялось в квартиру в соседнем доме. Чудак, рассуждал Краснов.

И не раз ещё он думал так или примерно так. Даже когда на днях, гуляя возле школы, Святополк расспрашивал об окнах пионерской комнаты, просил подсадить его и через стекло разглядывал что-то. Даже тогда Саша опять списал всё на причуды.

А теперь, в затмении, понял главное: в друге не было красного огня с момента встречи, и ни разу он не затеплился ни при звуках гимна, ни в музее Красной Армии, куда Саша сводил его в будний день утром, когда народу было мало. И Сашин огонь начал гаснуть тогда, год назад, когда он предложил помощь, не задумываясь о том, что попросит Святополк. Почему же он не замечал этого, спрашивал себя Краснов, почему только сейчас прозрел?

— Зачем тебе знамя? — сипло спросил Саша.

— Мне заказали. Один человек, для него это важно. Память и все дела.

— Для кого это память, не стал бы просить украсть. Говори правду!

— Ты же обещал помочь!

— Я думал, ты друг, — Краснов сел и обхватил голову. Очки чуть не упали, он снял их и положил на стол.

— Да я заплачу тебе. Вот, смотри.

Святополк достал бумажки, но Саша не видел и не смотрел.

— Или, хочешь, часы оставлю?

— Уходи, — глухо сказал Краснов.

Святополк замялся, но продолжил натиск:

— Слушай, да тебе за это ничего не будет. Только на шухере постоишь. Ночью в школе всё равно никого. Охрану у вас пока не держат, сигнализации тоже нет. Ты меня не знаешь, завтра я исчезну и никогда больше здесь не появлюсь. Подумаешь, красная тряпка. Скоро вся ваша идеология лопнет. Останется только бизнес. Деньги, понимаешь?

Саша смотрел и не видел. Святополк расплывался перед глазами. И вскоре на месте него осталась пустота. Ушёл. Саше было гнусно и стыдно. И за себя стыдно, что не разглядел лжи с самого начала, и за него, «друга», потому что как тот дальше будет жить? Ведь поймёт, одумается…

С первого этажа Высоцкий запел ту же самую песню, теперь уже громко и отчётливо. Дядя Коля пришёл с работы.

Краснов промучился часа два и ушёл из дома. Крикнул:

— Я гулять! Приду поздно, не ждите, ложитесь!

Хлопнул дверью и сбежал, чтобы мама не успела ответить. Выскочил на улицу, вдохнул остывающий воздух. Пахло черёмухой и «Беломором». Дядя Коля курил в окно.

— Странное время наступает, Сашка, — сказал дядя Коля, будто продолжая прерванный когда-то разговор, — люди стали какие-то тусклые, без огонька.

Краснов подошёл к раскрытому окну. Дядя Коля выпустил густое кольцо дыма и сказал:

— Ведь недавно ещё, во время Олимпиады, вся страна как море, как лес едина была, радовалась, горела ярко. А сейчас снуют, суетятся…

Дядя Коля с силой потушил окурок.

— А что делать тем, у кого нет огня? Где его взять? — спросил Саша, впрямь надеясь услышать истину.

— У советских людей он есть всегда. Надо помнить о героях, о Победе Великой, о просторах Союза, о космосе. У нас всё есть, а мы ищем чего-то на стороне. Как в песне поётся: «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Делать надо своё дело: кому учиться, кому работать. И не дёргаться. Тогда и сила, и огонь будут.

Саша молчал. Конечно, дядя Коля говорил о чём-то своём, а вовсе не о Саше. Однако Краснов задумался. Он, как и любой пионер, обещал «жить, учиться и бороться». Он жил и учился, а как бороться — не знал. Пойти сейчас в милицию или к председателю совета дружины, рассказать о Святополке? Нет, нельзя так. Пойти к бывшему другу самому, поговорить, образумить? Краснов видеть его не хотел. Но и чтоб того упекли в колонию или в психушку, не хотел тоже.

Дядя Коля тем временем включил вечного Высоцкого. Тревожно звучал голос певца в темноте: «Там чужие слова, там дурная молва, там ненужные встречи случаются…» Неспокойно было Саше, не хотел он никуда идти от дома, но помнил, что поётся дальше: «…Только мне выбирать не приходится, очень нужен я там, в темноте! Ничего, распогодится».

Повторяя про себя «ничего, распогодится», Краснов ушёл.

Ни перед школой, ни за ней никого не было. Обычно молодёжные компании любили собираться здесь вечерами, сидеть на вкопанных в землю шинах на школьном стадионе, слушать музыку на бобинах. А сейчас уши давила тишина, вязкая и недобрая. Краснов встряхнулся — ещё не хватало струсить — и пошёл прямиком к окнам ленинской комнаты.

Одна створка была приоткрыта. Не иначе, оставили проветрить, да и забыли. Саша подтянулся на руках, заглянул в темноту комнаты. Вроде бы, никого. Что делать дальше? Караулить до утра, чтоб не пустить Святополка, если тот придёт? А вдруг дружинники обход будут делать? Тогда его быстро отправят домой, ещё и проводят, и беседу проведут.

Саша решил ждать вора прямо в пионерской комнате. Но, проникнув туда, почувствовал вором себя. «Один, под покровом ночи, никому ничего не сказав, тайно проник в помещение ленинской комнаты школы с целью…» Саше так и чудились эти слова, и произносила их, конечно же, комсомолка Зоя. Огонь Зои был ярким, но злым, так и метил, кого бы задеть, обжечь.

Краснов подошёл к знамени. «Красная тряпка», сказал Святополк. Разве можно так?! Ведь есть же что-то святое у всех советских людей: Красная площадь, гимн, знамя. Вот оно, светится мягким огнём пионерских сердец. А завтра, когда вынесут его на торжественной линейке, вспыхнет ясно, вберёт огонь людей и отдаст им свой. Саша бережно тронул красную ткань, золотую бахрому… И знамя упало ему в руки! Живое тепло разлилось по рукам Краснова, коснулось разума, сердца. Саша поднял взгляд на стену. На него смотрело отражение. Жалкий, взлохмаченный, с испуганным взглядом за толстыми стёклами очков — таким увидел себя Краснов в зеркале.

Откуда оно взялось, Саша подумать не успел. Воздух вокруг заколебался, поплыл, сердце застучало громко, удары отдавались в висках и стекали струйками холодного пота по лбу. Краснов увидел, как отражение постарело. Теперь на него смотрел мужчина за сорок, смотрел из-за толстых стёкол очков, мало изменившихся за время. Он был несчастен, потерян и глядел на Сашу равнодушным потухшим взглядом.

Потом стали появляться и другие лица, знакомые и совершенно чужие. Лене Зайкиной в зеркале было лет двадцать пять. Она шла с коляской по грязному рынку. Во внутреннем кармане нелепо яркого плаща, — это Саша тоже видел, — Лена несла медали. Она хотела продать их, чтобы купить еды.

Гульнаре было уже под тридцать. Красные губы и ногти, короткая юбка, колготки в сеточку. Она стояла на оживлённой трассе, около неё то и дело останавливались машины. Сидящие в них точно знали, на что восточная красавица способна за пятьдесят долларов.

Чумакова Саша узнал не сразу. На кухне сидел мужчина в возрасте и плакал. Он не знал, где достать денег на операцию жене. Потом лицо Чумакова простветлело. Ему пришла идея продать почку.

Краснов видел грязных оборванных людей на скамейках парков, у станций метро. Видел светящиеся вывески на английском, автомобили один фантастичнее другого, огромные забитые продуктами магазины. Видел голодных учителей, нищих учёных. Видел пустые глаза детей, молодёжь с исколотыми венами, ветеранов Великой войны, у которых украли ордена. Видел фашистские флаги, которые несли люди, говорящие на русском языке.

Краснов не мог больше смотреть, он закрыл глаза. Голова кружилась, видения лезли сквозь опущенные веки, ноги подкашивались. Краснов стал оседать на пол, но тут крепкие руки подхватили его. Саша открыл глаза. Справа держал его комсомолец Ким, бывший председатель совета дружины. Осенью вся школа провожала его на строительство БАМа. Под левую руку Краснова поддерживал его собственный дед Женя, умерший пять лет назад.

— Ну-ну, Шура. Крепись, надо поспешать, — сказал дед.

Его голос донёсся шелестящим ветром. Дед всегда звал Краснова Шурой.

Саша заставил себя собраться, отогнать слабость. Аккуратно сложил знамя и спрятал под рубашку. Ким и дед молчаливо одобряли Сашу, он это чувствовал. Оставлять знамя здесь Краснов не мог, как и оставаться сам. Если он потеряет сознание, Святополк запросто заберёт святыню. Надо уходить.

— Будь! — сказал Ким.

— Готов? — спросил Саша.

— И просто будь, — кивнул комсомолец.

Саша кивнул в ответ, сейчас это было правильно, искренне. Решительно пошёл к окну, не выдержал, вернулся, обнял деда. И теперь уже быстро выскользнул в ночь.

Краснов бежал не разбирая дороги. Левой рукой он прижимал к груди знамя, правой защищал лицо от веток, ниоткуда возникающих птиц, капель дождя и холодных майских градин. Краснов спотыкался, падал, но всякий раз ему помогали подняться. Ему подавали руку дядя Коля, Чумаков, пока ещё не постаревший, герои кино, ребята из фотокружка, соседка тётя Люба и даже Владимир Ильич. Краснов бежал бесконечно долго, силы оставляли его, но с каждой протянутой рукой уверенность возвращалась, он набирал полную грудь воздуха и переставлял ноги дальше.

Очнулся Саша в своей постели. Солнце стояло высоко, со двора доносились голоса. Саша резко сел, перед глазами замелькали мушки. Голова трещала, память отказывалась выдавать информацию. В комнату заглянула мама:

— Ну как ты, Сашенька?

Приложила ладонь Саше ко лбу, покачала головой:

— Не вставай, у тебя жар. Я сейчас питьё принесу.

Краснов кивнул и забылся лихорадочным сном. Когда он открывал глаза, то видел над собой взволнованную маму, потом врача «скорой» с лекарствами в шприце, а после — тёмную пустую комнату.

Ночью Краснов встал совершенно здоровый и обновлённый. Всё случившееся сутки назад казалось пусть не сном, но далёким и как будто произошедшим не с ним приключением. Тихо, стараясь не разбудить родителей, Саша вышел на кухню, с аппетитом поел. Подготовил форму, выгладил галстук, начистил пуговицы и значок. И вдруг с ужасом понял, что не представляет, где сейчас знамя. Краснов помнил бег, немыслимый и бесконечный, помнил, что рукой держал знамя под рубашкой, а потом… потом ничего. Неужели всё зря?

Краснов лёг, укрылся с головой одеялом и изо всех сил пожелал вновь провалиться в забытьё. «Раньше думай о Родине, а потом о себе», — звучали в голове слова песни. Краснов решил выйти из дома пораньше, явиться к завучу или к директору и во всём признаться. А там будь что будет.

Родители настрого запретили Саше выходить из дома. Следовало лежать в постели и принимать лекарства.

Как только они ушли, Краснов быстро оделся и пошёл в школу. Ученики шли нарядные, весёлые. Искрами сыпались стайки октябрят, крыльями за плечами светились галстуки пионеров, комсомольские значки горели ярко и надёжно. Краснов шёл и улыбался. Всё вокруг было живо и прекрасно. Он не боялся предстоящего разговора, его не пугало наказание. Он шёл вместе со всеми, и шаги сливались в стук барабанов и пение труб.

В школе Краснов стрелой влетел в вестибюль левого крыла и прильнул к стеклянным дверям ленинской комнаты. Знамя висело на месте! Величаво и недвижимо, переливаясь красно-золотым огнём. Прозвенел звонок, но Саша не мог оторвать взгляда от знамени. Чудо, настоящее чудо, думал он.

— Краснов, тебе что, отдельный звонок нужен?! — голос математички прозвучал так привычно и по-земному, что Саша вздрогнул. — Какой у тебя урок?

— Я забыл, — а Краснов и вправду не помнил, какой урок шёл первым сегодня.

— А голову ты дома не забыл, а?!

И тут пионер Саша Краснов улыбнулся широко-широко и со всех ног побежал в класс. Он пока не помнил, в какой кабинет ему идти, но ноги несли его вперёд, вверх по лестницам. Знамя было на месте, на плечах лежал галстук — частичка знамени, а в груди разгорался новый, горячий огонь. Теперь уже навсегда.

Краснов больше ни разу не видел Святополка. Бабушка из квартиры напротив той, где жил бывший друг, сказала, что тут проживают геологи Согояны, они в экспедиции уже полтора года, а Краснову здесь делать нечего.

В зеркало будущего Саша заглядывать не любил. Он верил в настоящее, хранил свой огонь и помогал поддерживать пламя другим. Краснов теперь твёрдо знал: что бы ни случилось, красный огонь будет гореть вечно. Ведь наша Родина огромна, и мы — миллионы её горячих сердец. И если чёрная туча прольётся дождём и погасит огонь, это временно. Он обязательно разгорится вновь, высушит неуютную сырость и согреет нас живым теплом.

[contact-form-7 404 "Не найдено"]

Поделиться 

Комментарии

  1. Ф 11
    Хороший “ностальгический” рассказ. Одна только фраза покорбила: “Такое тягостное предчувствие иногда возникало у Краснова перед долгой и тяжёлой болезнью” – что, мальчик постоянно болел, что у него каждый раз перед ДОЛГОЙ болезнью возникало такое чувство? Фразу необходимо исправить (исправил), а за неё балл снизил.

Публикации на тему

Перейти к верхней панели